Пользовательский поиск

Истории аутистов: тревожность Захария

Начало: «Истории аутистов: Захария – одержимость мыслью о смерти»

Продолжение ниже

Три теории аутизма

... справедливо в отношении детей с синдромом Аспергера или с умеренным аутизмом: такие дети неплохо интегрируются в социальный мир, но постоянно ... ... управляет жизнями других молодых людей. Гипотеза 2: высокий уровень тревожности Другая теория исходит из того, что у людей с аутизмом высокий ...

Читать дальше...

всё на эту тему


О том, насколько присущи эти симптомы тревожности разным формам аутизма и как бороться с ними, известно мало. Одними из часто встречающихся симптомов тревожности являются специфические фобии, необычные по содержанию. Так, дети с ASD могут до смерти бояться пчел или комаров, дождя или града — того, что обычно не пугает других детей. Например, аутист Стивен пришел в ужас, когда один из его воздушных шаров лопнул с необычным звуком. Он очень боялся плавающих по комнате обрывков лопнувшего шара. В отличие от детей с аутизмом здоровые дети могут бояться темноты, больших собак или пауков, т.е. их страхи более понятны. Некоторым подросткам с разными формами аутизма присущи более общие страхи, связанные с учебой, с тем, что их дразнят, и по поводу девушек, но опять же — с необычными отклонениями. Например, аутист Джастин боялся слишком приближаться к людям, боялся причинить им вред, нервничал по поводу функций своего тела и того, как они могут повлиять на других.

В отличие от детей с аутизмом обычные дети боятся разлуки с родителями, боятся, что с ними может случиться нечто плохое, а если они слишком застенчивы, легко начинают волноваться по поводу своей внешности, своих речевых привычек и своей одежды. Дети с ASD редко волнуются по таким поводам и редко смущаются, если вообще смущаются, поскольку эта эмоция требует четкого понимания того, как их могут воспринять другие.

Второе важное отличие заключается в том, что обычные дети более отчетливо дают понять окружающим, что они волнуются. Волнение и другие эмоции легче «читаются» по выражению их лиц и общему поведению, чем в случае детей с ASD.

Сопротивление переменам

Самое большое беспокойство у детей с разными формами аутизма вызывают перемены. Они всеми силами стараются избегать их. Действительно, «сопротивление переменам» было одним из ключевых симптомов аутизма, описанных Лео Каннером более полувека тому назад. Дети с ASD хотят, чтобы рядом с ними никогда ничего не менялось. Так же ведут себя и большинство других детей, но в том, что касается «сопротивления переменам», странным является следующее: у детей с ASD тревогу вызывают не принципиальные перемены (переход из одной школы в другую или переезд из одного дома в другой), а скорее более тривиальные изменения — другой цвет стен в комнате, покупка новой машины, изменение маршрута школьного автобуса, новые шторы на окнах в гостиной. Перемены, подобные этим, способны спровоцировать патологическое состояние тревоги и отчаянные попытки вернуть все так, как было раньше. Рождение брата или сестры или смерть домашнего животного часто остаются незамеченными или воспринимаются с притворным равнодушием и хладнокровием. Однако перемены, которые волновали аутиста Захарию, вовсе не были тривиальными; его волновала возможная смерть бабушки и вообще смерть в более широком смысле этого слова. Это не было сопротивлением тривиальным переменам в его жизни. Скорее это было похоже на экзистенциальный кризис, совершенно несвойственный другим детям с ASD. И я не понимал, что происходит.

Когда появляются новые симптомы, которые трудно понять, зачастую лучше всего вернуться в самое начало истории развития ребенка и поискать там признаки того, что эти симптомы существовали уже и тогда, на ранней стадии развития ребенка, но в зачаточной или в завуалированной форме. В данном случае имело смысл посмотреть по истории жизни Захарии, не является ли нынешняя тревожность частью более генерализованной тенденции к тревожности. И я решил еще раз посмотреть его историю жизни и поискать там намеки на тревожность, которая, возможно, поначалу не была столь очевидна.

Стараясь понять происхождение этой тревожности, я заново пересмотрел все, что мне было известно про Захарию. Конечно, мы познакомились с ним, когда ему было уже шесть лет, но у меня была информация о том, как он развивался в раннем возрасте. Впервые Анжела начала волноваться по поводу своего сына, когда мальчику было десять месяцев: он перестал издавать какие бы то ни было звуки. В конце концов он все-таки заговорил и к двум с половиной годам разговаривал предложениями. После этого его речь развивалась вполне приемлемо за одним исключением: у него появилась смешная манера разговаривать, очень похожая на манеру Ринго Старра. Тем не менее и в этом раннем возрасте разговаривать с Захарией было трудно. Да, его грамматика и словарный запах в основном соответствовали возрасту, но он хотел разговаривать только о танковом двигателе по имени Томас и о шмелях. На другие вопросы он просто не отвечал, предпочитая молчать. Ему никогда не нравилось читать вместе с мамой книжки с картинками, но телефонная книга приводила его в восторг, и он с удовольствием смотрел, как на экране телевизора проплывают заключительные титры шоу. Его любимым шоу был «Бизнес-бюллетень», потому что на экране беспрерывно мелькали сообщения и цифры, поступавшие с фондовой биржи.

Истории страхов Захарии

Впервые Захарию показали семейному врачу в связи с тем, что в детском саду его посчитали трудным и нелюдимым ребенком. Однако, поскольку и речь, и моторные навыки у него были вполне хорошо развиты, доктор не счел, что существуют какие-то проблемы развития, требующие врачебного вмешательства.

В шестилетнем возрасте у Захарии было несколько друзей, но он предпочитал играть не вместе с ними, а около них. Если его друзей не интересовали ни танковый двигатель по имени Томас, ни «Бизнес-бюллетень», Захария играл один. Взрослые считали его забавным, потому что он мог вести с ними удивительно сложные беседы. Особенно Захария любил спрашивать взрослых, какая у них машина. При случае он мог блеснуть этими сведениями на семейных торжествах, поражая всех своей памятью. До тех пор, пока люди проявляли интерес к тому, что интересовало его самого, он любил быть в центре внимания. У него всегда были очень близкие отношения с матерью; он был очень нежен с ней, мог ни с того ни с сего подойти и обнять ее или прибежать к ней в трудную минуту за утешением. Во время телепередач он садился рядом с мамой и прижимался к ней. Но Анжеле не удавалось заставить его смотреть ей в глаза во время разговора, и они не могли играть в карты друг против друга, как положено: Захария был склонен указывать ей, что она должна делать, и сопротивлялся ее попыткам модифицировать игру.

В отличие от многих детей с ASD, у Захарии в раннем детстве практически не было ни специфических страхов, ни сопротивления переменам. Однако были легкие намеки на то, что они появятся. Например, его очень расстраивали (может быть, так проявлялась тревожность?) звуки работающих пылесоса и миксера и вообще всего того, что производило громкие звуки. Но все было именно так. Ничто не свидетельствовало о том, что ему трудно менять летнюю одежду на зимнюю, у него не возникало никаких проблем ни при перемене торговых марок продуктов питания, ни при перестановке мебели в его комнате.

За последние три года мало что изменилось. Навыки устной речи Захарии продолжали медленно совершенствоваться, он постиг более сложные правила грамматики, а его словарный запас нормально пополнялся. Но он сохранил прежние интересы и прежнюю боязнь громких звуков. Он помнил даты всех пожарных учений в школе и начинал очень нервничать, когда приближалось время очередного учения. Он стал более возбудимым и беспокойным, и ему труднее было подчиняться требованиям матери. Это было единственным проявлением тревожности, которое я смог обнаружить на ранних этапах его истории, но, продолжаясь, тревожность стала проблемой. Но между огнем и смертью, казалось бы, очень мало аналогий. Происхождение его нынешней одержимости мыслью о смерти по-прежнему оставалось для меня загадкой, но стала очевидной его предрасположенность к тревоге, т.е. обусловленное темпераментом реагирование тревогой на стресс. Мне пришлось продолжить поиск ответов. Возможно, более глубокие размышления о содержании его страхов помогут мне понять, что же все-таки происходит.

Проблема смерти: подробный анализ

Восстанавливая в памяти беседу с Захарией, я задумался о том, так ли уж его на самом деле тревожила смерть? Возможно ли, чтобы смерть двух двоюродных бабушек так расстроила его? В конце концов, он же едва знал их. Гораздо легче было понять его тревогу по поводу здоровья родной бабушки: он был очень близок с ней. Тем не менее он в известном смысле деперсонифицировал ее, называя чужим именем Элис.

Однако, перечитав записи, сделанные после беседы, я понял, что его одержимость мыслью о смерти сильно отличалась от того, к чему я был готов. Я слишком буквально понял его страх, во многом точно так же, как понял бы страх любого обычного ребенка перед смертью и разлукой. На самом деле его тревога не была ни экзистенциальной тревогой по поводу небытия, наступающего после смерти, ни романтической одержимостью героической гибелью героя детства. Судя по всему, проблема собственной смерти и смерти собственной матери не слишком волновала его. Не было ни печали, ни чувства скорби, ни предчувствия грусти, которые наступают после смерти. Не было и осознания ее скрытого смысла. Не было никакой конфронтации с невозможностью узнать, что происходит потом, ни внушающей страх ставки на Бога. Захария никогда не слыхал про Паскаля (Блез Паскаль, 1623-1662гг. — французский математик, физик, писатель и религиозный философ; развивал представление о трагичности и хрупкости человека, находящегося между двумя безднами — бесконечностью и ничтожеством).

Внимательно вслушиваясь в его повторяющиеся вопросы о родственниках и о других людях, связанных с его интересами, я понял, что речь не обязательно шла о тех, с кем он близок; люди, о которых он спрашивал, были скорее объектами, привлекательными игрушками на каком-то конвейере. Одержимость была связана не столько со смертью как таковой — с исчезновением человека, горем, трауром, — сколько с переменой и замещением. Каждого человека кто-то заменит. Страх проистекает от неизвестности, кто именно.

Это была смерть, низведенная до своего простейшего, самого конкретного смысла, имеющего непосредственное отношение лично к нему. То, что при поверхностном взгляде казалось сложным, на самом деле оказалось очень простой, крайне эгоцентричной интерпретацией смерти. Важной частью допросов, которые Захария устраивал своей маме, был не вопрос: «Что будет с бабушкой, с дядей Джимом или с Фердинандом Порше?», а вопрос «Кто заменит их?». И понял, что на самом деле более всего Захария боялся перемен, изменения порядка и связей, существующих в его мире. В действительности это был классический симптом сопротивления переменам, и лишь только потому, что Захария прекрасно владел языком, он предстал в облике значительно более сложной боязни смерти и утрат. Моя ошибка заключалась в том, что я обращал слишком много внимания на первый из повторяющихся вопросов и слишком мало — на второй, о перемене и замене.

Захария воспользовался таким абстрактным понятием, как смерть, и низвел его до самых конкретных аспектов. Способности Захарии к языку позволили ему говорить о смерти метафизически, но его аутизм сосредоточил эту озабоченность на непосредственных, конкретных последствиях смерти и на тех переменах, которые она приносит. Поначалу мне казалось, что Захария озабочен проблемой смерти точно так же, как может быть озабочен ею обычный ребенок. Но я заблуждался. Одержимость мыслью о смерти следовало рассматривать через призму аутизма, через призму искаженного восприятия мира ребенком, которые являются следствием этого нарушения, и его боязни перемен.

Вопреки самому себе разговор с Захарией мне понравился. Как и его маме. Нам обоим показалось забавным, что у девятилетнего ребенка такая «взрослая» одержимость, которую он выражает хорошим литературным языком. Это заставило меня вспомнить юмористическую сцену из романа Сэмюэля Беккета «Моллой». Моллой — калека, живущий вдвоем со своей матерью (с нею автор не знакомит своих читателей). Он любит ходить на пляж и сосать камни. Найдя шестнадцать камней, он решает положить по четыре штуки в каждый из карманов своих брюк и тяжелого пальто. И вот все его карманы заполнены. Его главная проблема — что делать с каждым из этих камней, когда он закончит сосать их. Он не хочет дважды обсасывать один и тот же камень, прежде чем не будут обсосаны все шестнадцать. Он решает класть обсосанные камни в левый карман пальто, но вскоре понимает, что там окажутся все шестнадцать камней, а такое решение неприемлемо. И тогда он приходит к другому решению: перекладывать камни из кармана в карман, заменяя каждый камень из кармана пальто камнем из кармана брюк. Стараясь решить проблему замены, он обдумывает ситуацию снова и снова. Обсасывать все шестнадцать камней по очереди – это ритуал, и изменить его он не может. Разумеется, идеального решения этой проблемы нет, и в этом вся суть. Это одновременно и очень смешной, и глубокий эпизод. Проблема замены камней, которая на первый взгляд кажется глупой, в результате повторений приобретает более концептуальный, слегка зловещий и гротескный смысл. Речь Моллоя — монолог о проблеме замены. Проходя через скучное переплетение повторяющихся вопросов, Захария тоже вовлекается в монолог о замене, связанной с проблемой перемен. Разница лишь в том, что мы говорили не о камнях, а о людях.

Тревога, вызванная переменами, и страх перед ними, которые испытывал Захария, по-своему столь же глубоки, как и более концептуально сложное переживание, описанное Беккетом, который, возможно, лучше, чем Захария, смог оценить абсурдность попытки добиться точной замены. Однако смысл заключается в том, что это общечеловеческие переживания, доступные всем. Оба выражения рождаются из одного и того же импульса. Смерть может быть непонятной. Впрочем, Захария этого не знает: он слишком сосредоточен на ее конкретных последствиях. Во многих смыслах сопротивление переменам, демонстрируемое детьми с PDD, похоже на ностальгию по совершенному миру, которую мы все испытываем, ностальгию по времени, которое предшествовало краху, когда царили изобилие и покой. Этот совершенный мир может быть наивностью нашего собственного детства, когда мир был структурирован и царил порядок — человек знал, где и что его ждет. Сейчас этот мир утрачен навсегда (а существовал ли он когда-нибудь?). Без сомнения, ностальгия — это наше собственное сопротивление переменам, облаченная в одежды, делающие его более респектабельным.

Теперь, когда мне казалось, что я понял суть его страха и смысл одержимости мыслью о смерти; форма, в которую они были облечены, тоже приобрела смысл. Для Захарии повторяющееся расспрашивание было копинг-механизмом (механизмом преодоления трудностей), к которому очень часто прибегают дети с прекрасно развитой речью, страдающие разными формами аутизма. Здоровые дети используют другие, возможно, более эффективные механизмы преодоления трудностей. В свое время все дети испытывают те же страхи, что и Захария, но они могут выразить их соответствующим образом. Правильная формулировка и обозначение, а также использование языка для решения сложной проблемы, нередко способны уменьшить сопротивление переменам.

Роль языка и речи в борьбе с тревожностью

С помощью языка мы можем регулировать для самих себя собственный уровень тревожности. Мы мысленно говорим себе, что мир неупорядочен, что он несовершенен и что спустя какое-то время ностальгия может наскучить. Возможно, именно язык дает нам возможность увидеть в перспективе то, что вызывает нашу тревожность, заглянуть в будущее и предвидеть новый порядок и представить себе новое отношение к перемене. Разумеется, тревожность может очень быстро вернуться, но в большинстве случаев мы можем справиться с ней, иногда — солгав себе.

Из-за своих языковых трудностей дети с аутизмом не могут так выразить свою тревожность, чтобы родители поняли, что речь идет именно о ней, или идентифицировать истинный источник этой тревожности. Хотя Захария и имел неплохой словарный запас и хорошие знания по грамматике, тем не менее было немало примеров, свидетельствовавших о трудностях в социальном использовании языка для того, чтобы прокладывать себе путь в мире. Во время нашей встречи я прилагал огромные усилия, чтобы понять, о чем он говорит. Он упоминал о разных людях и о разных темах без учета общего контекста беседы, в известном смысле вовлекая и не вовлекая нас в нее. Хотя я никогда не слышал о большинстве упоминавшихся Захарией людей, его, судя по всему, мало заботило то, что мне может понадобиться какая-то дополнительная контекстуальная информация. У Захарии были весьма смутные представления о том, чем монолог отличается от беседы. Он не делал никаких уступок слушателю. Возможно, существует какая-то связь между этой трудностью в использовании языка для плавания в социальном мире и его использованием для корректировки тревожности. Возможно, его исполнительная функция не способна так использовать его речевые навыки, чтобы помочь ему осознать потребности слушателя во время разговора или подумать о других механизмах преодоления трудностей, представить себе другой способ борьбы с переменой. Он не может сказать себе, что бесполезно волноваться по поводу смерти, потому что со мной этого не случится, по крайней мере, пока. Он не может так солгать себе.

Вместо этого у Захарии был иной способ борьбы с тревожностью: он снова и снова задавал одни и те же вопросы. Это было очень тяжелым испытанием для его мамы. Но Захария, для того чтобы быстро успокоиться, был вынужден постоянно задавать одни и те же вопросы, а Анжеле приходилось давать на них одинаковые ответы. Расспрашивание превратилось в вербальный ритуал, в средство отражения перемены, защиты от нее. Оно олицетворяло его отказ принять нарушение порядка. Должно быть, он чувствовал, что компенсирует эту тревожность установлением порядка совершенно иного типа, что повторяющиеся вопросы и ритуал их задавания сами по себе становятся неким типом предсказуемости, которая возмещала то, что отбирали неотвратимость перемены и смерть.

Ритуал, как способ борьбы с тревожностью

Наиболее отчетливо я смог увидеть это во время беседы. Захария играл свою роль, а его мама — свою. Она не должна была ничуть отклоняться от привычного текста. Именно повторение, ритуал задавания одних и тех же вопросов моментально успокаивали Захарию, а не ответы. Было такое чувство, что мы — Захария, его мама и я — разыгрываем небольшую пьесу. Захария был и драматургом и режиссером. Присоединившись к ним, я тоже получил свою роль, которую должен был сыграть, и вопросы, которые должен был задать. Я был одновременно и актером и зрителем (но ни в коем случае не режиссером). Постановка была ритуальным повторением исполнения пьесы об одержимости мыслью о смерти, через которую выражается проблема перемены и замещения.

Связь между ритуалом и театром очень стара, ее корни уходят в глубь веков. Участие в разговоре с Захарией и его мамой напомнило мне о том, что многие из ранних трагедий греков были попытками понять смерть, и о том, насколько возможна преемственность в мире, в котором люди умирают с известной регулярностью. Зрители прекрасно знали пьесы, эмоциональное воздействие которых заключалось не в том, чтобы увидеть развязку, а в том, чтобы снова и снова смотреть их. В основе целительной силы театра были повторение и ритуал. И религии тоже. По сути, Захария был частью этой традиции.

Увидев эту аналогию между переживаниями детей с ASD, их тревожностью по поводу сопротивления переменам и театром, я лучше понял роль повторяющегося расспрашивания и смысл ритуала как способа противостояния смерти или, как в данном случае, решения проблемы перемены и замещения. Я предположил, что болезнь бабушки навела Захарию на мысль о том, что весь его мир может рухнуть, а его структура и упорядоченность — исчезнуть. То, что в школе его постоянно дразнили, лишь усилило его чувство одиночество и изоляции. Повторение было способом, к которому Захария прибегал для поддержания структуры и порядка, которым угрожала смерть. Чтобы справиться с тревожностью, он использовал язык, но из-за его болезни это использование приобрело форму повторяющегося расспрашивания. Этот вербальный ритуал и потребность в утешении относительно замещения помогали ему справляться с ситуацией и восстанавливать порядок.

Однако дополнительная беда заключалась в том, что Захария не мог покинуть театр, не мог отложить пьесу и подумать о чем-нибудь другом. Справляться с тревожностью и переменами нам помогает не только язык, но и отвлечение. Мы находим то, что отвлекает нас, — музыку, хорошую книгу, прогулку на свежем воздухе или вкусную еду. Захарий не обладал этим даром и не мог отвлечься. Вместо этого он снова и снова возвращался к источнику своей тревожности. Его ностальгия по совершенному миру была неутолимой. Ритуал и повторение моментально приносили утешение; расспрашивание успокаивало его, в тот момент оно уменьшало его боязнь перемен, но потом она возвращалась снова и снова. Для Захарий недостаточно целительной силы этой формы ритуала. Он не может избавиться от своей тревожности.

Способность полностью сосредоточиваться на определенных темах — это одновременно и дар и проклятие. В качестве дара она позволяет детям с разными формами аутизма приобретать глубокие знания об автомобилях, Брайле, шмелях и грозах. Но если какая-либо тема вызывает тревожность, дар превращается в проклятие. Дети и подростки с ASD не в состоянии отвлечься от опасности перемены и вынуждены снова и снова возвращаться к источнику своего страха.

Наше отрицание при встрече с утратой порядка чрезвычайно полезно. Способность не видеть, способность решить не смотреть на это сейчас, а лучше сосредоточиться на чем-нибудь другом — это иной механизм преодоления трудностей, который постоянно спасает нас от чувства тревоги. Подобная свобода — возможность отвлечься — просто недоступна детям с ASD. Такого выбора, как «не видеть», у них просто нет. Однако можно только еще раз сказать, что нередко мы лишены возможности видеть то, что видят они.

О том, как относиться к сопротивлению переменам в качестве отдельного симптома, известно мало. Нам известно, что большинству людей с ASD рутина и структурированность приносят пользу. Считается, что они помогают им справляться с переменами и переходными периодами, которые являются частью повседневной жизни. Расписание, висящее в школе на стене или дома на холодильнике, в котором ежедневные действия описаны словами и изображены на картинках, — общеизвестное средство, делающее переходные состояния и перемены более приемлемыми. Например, когда Захария посещал детский сад, ему было трудно в течение дня переходить от одних занятий к другим. Когда же мы поняли природу его недуга, мы попросили воспитательницу сфотографировать Захарию за разными занятиями, составлявшими часть ежедневной рутины. Затем их поместили на видном месте и показывали ему каждый раз, когда наступало время перейти от одного дела к другому. Это облегчило подобный переход. Мы попробовали сделать то же самое и дома, чтобы облегчить ему заведенный порядок обеда и отхода ко сну. И он снова хорошо отреагировал на эти простые меры.

Но в этот период жизни Захарии его тревожность по поводу перемен была более абстрактной, едва ли не метафизической. Справиться с переменами, вызванными смертью, вряд ли поможет расписание, висящее на холодильнике. Более полезной для Захарии могла бы оказаться другая стратегия — привлечь его внимание к чему-либо новому. Его необыкновенная способность погружаться в какую-либо тему могла бы стать практически осуществимым способом помочь ему забыть свои тревоги. Если он не может представить себе нового порядка вещей с помощью языка, чтобы отвлечь его от мыслей о смерти и замене, ему нужен новый интерес. Проблема заключалась в том, что Захария сам не мог отвлечь себя; сделать это за него должны были мы.

Как избавиться от страха перемен

Чтобы стать достаточно мощным импульсом, способным помочь ему избавиться от страха перемен, это новое отвлечение должно было быть чем-то необыкновенным. Если нам повезет и если мы сможем отвлечь его внимание, он сосредоточится на другом интересе и забудет о своих тревогах о замещении. Чтобы оптимизировать свои шансы на успех, нам нужно было предоставить ему новую и заманчивую возможность максимально отдаться уже существующему у него интересу.

От его мамы я узнал, что во время летних каникул они собираются побывать в штате Мичиган и посетить Музей Генри Форда. Захария был в восторге от этой перспективы, поскольку она была связана с одной из его страстей — с автомобилями. Это было именно то, что требовалось нам: у Захарии появилась возможность вполне подходящим способом — посещением музея — отдаться одному из своих интересов. Как большинство других туристов, Захария и его мама смогут провести день или два, любуясь разными видами и рассматривая машины, хотя я и был абсолютно уверен в том, что Захария будет среди них единственным ребенком, которого волнует проблема замены в человеческих делах. Я надеялся, что эта поездка станет необходимым отвлечением, которое избавит Захарию от его болезненных мыслей о смерти, и что по возвращении они уже не будут так волновать его. Посещение музеев нельзя назвать широко используемым способом переключения внимания, но ведь и одержимость мыслью о смерти не обычная форма сопротивления переменам.

Так и вышло. Когда я увидел Захарию в конце лета, он уже гораздо спокойнее относился и к смерти, и к проблеме замены. Он больше не перелистывал газеты в поисках сообщений о смерти и некрологов и перестал задавать своей маме бесконечные вопросы о смерти и о том, кто кого заменит в телевизионных шоу. Складывалось такое впечатление, что трюк с Музеем Генри Форда удался. У Захарии наладился сон, выражение его лица стало более спокойным, он лучше стал играть в одиночестве и меньше ходить вокруг дома. Он даже стал считать «Титаник» никудышным фильмом. Помимо отношения к Небесам у нас с ним появилась еще одна точка соприкосновения. Скоро Захарии вновь придется возвращаться в школу. Я надеюсь, что его будут меньше дразнить, что он сможет жить в мире со своими одноклассниками и что посещение школы не станет вызывать чувства тревоги. Страха смерти избежать нельзя, но нет также и причин, по которым он должен терпеть насмешки со стороны своих товарищей по школе. Он часть этого мира и имеет такое же право на стабильность и порядок, возможные в нем, как и любой другой ребенок. Когда в тот день он уходил из моего кабинета, я не смог не обратить внимания на то, что его оттопыренные карманы заполнены миниатюрными игрушками. Если речь идет о выборе между интересом к игрушечным машинкам и одержимостью мыслью о смерти, машины становятся благоразумной и привлекательной альтернативой.




© Авторы и рецензенты: редакционный коллектив оздоровительного портала "На здоровье!". Все права защищены.


 
Текст сообщения*
Защита от автоматических сообщений
Загрузить изображение
 

nazdor.ru
На здоровье!
Беременность | Лечение | Энциклопедия | Статьи | Врачи и клиники | Сообщество


О проектеКарта сайта β На здоровье! © 2008—2015
nazdor.ru, nazdor.com
Контакты Наш устав

Рекомендации и мнения, опубликованные на сайте, являются справочными или популярными и предоставляются широкому кругу читателей для обсуждения. Указанная информация не заменяет квалифицированную медицинскую помощь, основанную на истории болезни и результатах диагностики. Обязательно проконсультируйтесь с врачом.

Размещенные на сайте информационные материалы, включая статьи, могут содержать информацию, предназначенную для пользователей старше 18 лет согласно Федеральному закону №436-ФЗ от 29.12.2010 года "О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию".