Пользовательский поиск

Схема тела и телесные чувства (Георг фон Арним)

Переживание собственного тела большинством детей, нуждающихся в душевном уходе, существенно отличается от переживания своего тела здоровыми детьми. Эта более или менее бессознательная область переживаний, которую можно охарактеризовать как отношение ребенка к своему телу, играет значительную роль в воспитании и общении с деть­ми, имеющими помехи в развитии, хотя в современной литературе по лечебной педагогике ей уделяется мало внимания в сравнении с психо­логически ориентированными исследованиями. Конечно, осмысленное проникновение в область телесного бытия, без сомнения, наталкивается на существенно большие трудности, чем построение психологических интерпретаций тех или иных отношений детей с затруднениями в раз­витии.

Продолжение ниже

Вентолин - применение

... подергивания всех конечностей; нервозность; кошмары; звон в ушах; беспокойство; внезапная потеря сознания; потливость; общие подергивания тела; необычное чувство волнения; рвота. Опасность: низкая При некоторых побочных эффектах вентолина медицинская помощь не требуется. Когда организм привыкнет ...

Читать дальше...

всё на эту тему


Когда говорят об «отношении» ребенка к собственному телу, то заранее предполагают, что духовное существо ребенка является чем-то боль­шим и иного рода, чем его тело, и что он находится с ним в других от­ношениях, чем в случае животного. Детское развитие как раз и состоит в том, как это в дальнейшем мы рассмотрим более подробно, чтобы в ходе развития достигнуть более «свободных» отношений к своему телу. Напротив, как показали новейшие сравнительные исследования поведе­ния (этология), у всех животных имеется так называемая «программа поведения», обусловленная телесно, т.е. физиологически. Посредством ее весь круг действий животного во многом фиксирован и детерминирован. Мнения расходятся только относительно происхождения этой «программы поведения». Причем предположение, что определенным видам поведения и движения животное научается в первые годы жизни, уступает воззрению, что они устанавливаются «подобно органам на основе наследственно приобретенных рецептов развития».

Другими словами, биологическими предпосылками телесности животного так жестко определен образ его поведения, что само животное не может его ни изменить, ни преобразовать. В единой «этограмме» собраны все свойственные животному элементы поведения, например, как оно роет, грызет, как возвращает в гнездо выкатившееся из него яйцо, как проте­кают его половые отношения и т.д. Животное находится в совсем дру­гих отношениях к своему телу, чем человек; с точки зрения предприня­тых здесь рассмотрений было бы совершенно бессмысленно говорить об отношении ребенка к своему телу в том же духе, как об отношении животного детеныша к своему телу. Исследования последних десятиле­тий подтвердили то, что уже в 1910 году Рудольф Штайнер говорил с духовно-научной точки зрения о непосредственном воздействии органов животного на его поведение.

Эти вещи приобретают новую актуальность, поскольку они играют все большую роль в педагогических отношениях. Целью всех наук, изу­чающих поведение, является научиться «при достаточном знании об­стоятельств делать достоверные прогнозы». Если известна исходная ситуация, в которой находится индивидуум, и его «программа поведе­ния», то можно предсказать его реакцию.

«Новые импульсы исходят от биологии, и возможность глобального применения в области человече­ского поведения гипотез, полученных в результате изучения поведения животных, можно считать сегодня уже доказанной. Мы знаем также, что человеческое поведение до известной степени определяется фак­торами, унаследованными в ходе исторического развития человечества, и это имеет для науки о человеке колоссальное практическое и теорети­ческое значение. Достаточно только подумать о следствиях, которые вытекают из этого для педагогики и социологии».

В противополож­ность этому следует, однако, заметить, что человек в своем теле чувст­вует себя иначе, чем животное. Это как раз следует из того, что он под­дается воспитанию в собственном смысле слова. Ибо воспитание направлено не на биологически предопределенное существо человека, а на духовное ядро его существа. Действительным исходным пунктом для всех попыток рассмотрения феноменов телесной жизни ребенка может быть только наблюдение постепенного проявления его Я. Ибо то, что как Я проявляется в ходе жизни ребенка, является не следствием, но предпосылкой его телесного образа проявления. Мы познаем, что это деятельность телесных чувств в существенной степени определяет те­лесные отношения и их метаморфозы в детском возрасте, прокладывая тем самым путь проявлению Я.

В дальнейшем мы займемся рассмотрением определенного аспекта поставленной таким образом проблемы. В практике лечебно-педагогиче­ской работы часто ставится вопрос, как вообще происходит, что ребе­нок начинает в отношении окружающего мира чувствовать себя в раз­ных смыслах как телесно ограниченное существо. С одной стороны, в этом отношении мы постоянно сталкиваемся с весьма загадочными яв­лениями, с другой стороны, из этой области переживаний нередко встают важные лечебно-педагогические задачи. От того, хорошо или плохо мы их решаем, зависит, в конечном итоге, степень продвижения ребенка в развитии.

Изменения переживания собственной телесности, которые происходят у здорового ребенка в период от первых дней жизни и до завершения его развития, воспринимаются как само собой разумеющиеся и не так бро­саются в глаза, как в случаях с детьми, страдающими нарушениями раз­вития. Напротив, требуется особенно внимательное феноменологиче­ское наблюдение, чтобы до известной степени понять и принять, что область телесного, переживание собственной телесной ограниченности различным образом выходит за определенные кожным покровом гра­ницы, во всяком случае, оно не идентично с ними, в зависимости от то­го, имеем ли мы дело с ребенком, у которого нарушена способность к контактам, или со спастическим ребенком. Эти отношения различны у детей, страдающих припадками, у монголоидных детей и постэнцефалитных детей. Во многих случаях можно заметить, насколько один ребенок, схватив кубик, ощущает его втянутым в область своей телесности, тогда как другой, например, спастически парализованный, даже там, где движение в механическом смысле еще допускает подобное, часто не может правильным образом схватить предмет, просто посколь­ку телесная периферия недостаточно протяженна, чтобы включить в се­бя данный предмет.

Это «телесное» может претерпевать существенные изменения и сопровождаться драматическими нарушениями. Я мог наблюдать это на примере шестнадцатилетнего юноши с врожденной сердечной недостаточностью, спастической гемиплегией, страдавшего частыми припадками. В начале припадка он часто замечал, как бы в виде предшествующей припадку ауры, что его левая нога (принадлежащая парализованной стороне) как бы «неограниченно» увеличивалась. «Она как бы опухала» или «выходила за границы» – это было непосредствен­ным впечатлением, хотя никаких телесных изменений нельзя было заметить. Это зачастую происходило поздним вечером или ночью, то­гда юноша в страхе вскакивал с постели и бежал в другую комнату, ве­роятно, стремясь в положении стоя вернуть своей ноге нормальную форму. То, что было потеряно, это ясное ощущение естественных гра­ниц ноги, того места, где она, собственно говоря, «кончается». То, что это ощущение не всегда в нормальном состоянии совпадает с границей, определяемой кожным покровом, каждый может заметить по себе. Не­что подобное испытывал юноша в день, предшествующий припадку, хотя и не слишком отчетливо мог это выразить. При этом он демонст­рировал не только необычайно интригующее, беспокойное и зачастую холерическое поведение, он терял также чувство нормальной пропорциональности. То, о чем он говорил в это время, возрастало в разме­нах и числе во много раз: «сотни домов» возникали там, где был только один дом, «три тысячи лет» оставалось до следующих каникул. В отношении к периодам, свободным от припадков, особенно непосред­ственно следующим за припадками, различия были очевидными.

В слу­чае с другим юношей, примерно того же возраста, за несколько часов до наступления припадка он сообщал о необычайном увеличении в разме­рах левой руки; в состоянии припадка наблюдались особенно от­четливые подергивания в области левой половины лица. Здесь опять оказывалось утраченным чувство уверенности в границах своего тела, он испытывал невыносимое чувство утраты телесности, которое вос­станавливалось через несколько часов после припадка. Что лежит в ос­нове такой телесности?

В книге О.Ф. Больнова «Человек и пространство», в главе «Простран­ство человеческой жизни», находится маленький, но очень содержа­тельный раздел «Тело». Там со всей отчетливостью ставится вопрос об отношении человека к своему телу. Ответ на этот трудный вопрос не­возможно дать, если не оставить область логически-понятийного трех­мерного пространства. Мы не будем здесь обсуждать подробные пред­ставления Больнова, мы только вкратце отметим следующие мысли.

В здоровые дни человек в своем наивном сознании почти не замечает пространства, занимаемого своим собственным телом; он, собственно говоря, сознает его вследствие «пограничного опыта», при соприкосно­вении с окружающим предметным миром. Иначе обстоит дело, когда он испытывает боль или находится в болезненном состоянии. Встает во­прос: «Как представлено нам пространство собственного тела, когда мы находимся к нему в здоровых отношениях, и оно еще не объективиро­вано вследствие боли или других нарушений?».

Во всяком случае, при попытках ответить на этот вопрос одно является несомненным, что детское развитие в существенной части состоит в том, чтобы достигнуть в этом отношении правильного образа бытия. Я уже говорил, что действительные нарушения развития детей во многом определяются слабостью и односторонностью в области переживания собственной телесности. Именно необычные, отклоняющиеся от гармо­нической замкнутости состояния позволяют нам достигнуть существен­ных воззрений в этой области. У детей со здоровым развитием гораздо труднее наблюдать отдельные феномены, чем там, где открывается ра­дикальная односторонность глубинных процессов.

Заключительный раздел в книге Больнова «Человек и пространство» носит характерное название «Инкарнация как способ обретения тела». Этим ясно выражено, что человек может «обрести» свое тело не в общепринятом смысле сло­ва. Оно находится в его распоряжении иначе, чем другие принадлежа­щие ему вещи. «Невозможно дистанцироваться от своего тела». Но также мало оснований говорить, будто бы человек – это его тело. В строгом смысле слова, мы не имеем права на такую идентификацию, хотя наше тело нам ближе, чем другие вещи. Поэтому дальше говорит­ся:

«Также невозможно сказать, что мы и есть наше тело, и уже в речи возникают языковые трудности для выражения этих отношений».

Для определения пространственных отношений своего тела образовано даже слово «Unraum» (непространство); обычные пространственные пред­ставления не могут быть применены для обозначения отношений чело­века к своему телу. То, с чем мы имеем дело, «невозможно выразить средствами обычного языка: Я есть мое тело, и в то же время я не явля­юсь им, поскольку оно остается для меня внешним; я имею свое тело, и все же не имею его, поскольку оно внутренне принадлежит мне». Именно в этом состоит тайна инкарнации.

Подобным же образом Плюгге пытается разрешить загадку этих взаимосвязей. Там, где возникают болезненные состояния, проблема «иметь», например, парализованную конечность, выдвигается на перед­ний план. «Тогда нога уже не погружается больше молча в действие, в обновление бытия, в предпринимаемое мною». Это выражено «игровое поле», которое представляет ту зону, в которой «мое телесное Я и мой мир должны друг друга обусловливать». В случае паралича это игровое поле тотчас сужается, и проявляется более пространственное в геомет­рическом смысле, «предметное» восприятие парализованной ноги.

Плюгге в одном из описаний выразил это следующим образом:

«Мое игровое поле становится исключительно скудным; зато появляется возможность узнать нечто о моем теле как пространственном образовании. Мы видим, как взаимно вредят друг другу «игровое поло» и «пространственность». Игровое поле не является пространством modo geometrico, но выражением постоянной возможности телесного преобразования гештальта, тем самым принципиально не имеет границ. Пространство же modo geometrico определяется протяженностью, огра­ниченностью, весом, массой. Физически определяемое пространство не допускает «игрового поля».

Выраженная здесь несовместимость встречается все снова и снова. Од­нако, как это видно у детей с различными формами отклонений от нор­мального развития, она принимает зачастую значительно более слож­ные формы. Например, можно сказать, что для спастически парализо­ванных детей невозможность достигнуть того, что здесь обозначено как игровое поле, является главным препятствием на пути развития. Это всегда является более важным фактором, чем чисто механическая огра­ниченность подвижности. Собственно, в этом месте и находится точка привязки лечебной педагогики спастических детей в узком смысле сло­ва. Ибо недостаток выходящего за пределы конечностей «телесного» опыта не только создает значительные препятствия для управления движениями, относящимися к окружающему миру, но означает также лишенность определенного телесного переживания действительности или, иными словами, некоторого опыта в окружающем мире.

Когда це­ребрально парализованный ребенок, интеллект и возраст которого позволяют ему правильно оценить невозможность подобного, стремится к тому, чтобы стать садовником, крановщиком или врачом, это как раз иллюстрирует сказанное выше. При этом для него это не просто желае­мое пространство, желаемый характер которого как-то предчувствуется, но для него это не подлежащая обсуждению «недействительная дейст­вительность». Такого рода наблюдения можно особенно сделать там, где на первом плане стоит сгибательный паралич. Улучшение двига­тельных отношений в том смысле, что до определенной степени стано­вится доступным восприятию пространство движения, выходящее за пределы конечностей, часто вносит существенные изменения также в опыт переживания действительности.

Иначе складываются отношения у аутичных детей. Они воспринимают вещи преимущественно и односторонне в отношении их места и поло­жения в геометрическом пространстве. В стремлении к повторению расположения предметов своего повседневного обихода выражается их анормальная связь с миром вещей. Весь окружающий мир представля­ется им своего рода геометрической предметностью, как здоровому че­ловеку могли бы представляться больные части тела выпавшими из его «телесного пространства». Это выглядит так, как будто для аутичного ребенка весь окружающий мир представляется как бы «частями его соб­ственного тела» в смысле физической предметности. Он не может уста­новить равновесие между понятиями «иметь тело» и «быть телом», соб­ственная жизненная сфера – как это должно было бы быть – не ограни­чена. В противоположность «недействительности» у спастика, у аутиста возникает то, что можно было бы назвать «ложной действительностью».

«Поэтому аутичный ребенок ориентирован на пространственное распо­ложение вещей. При этом такие дети пытаются создать замкнутое про­странство, которое в смысле расположения предметов было бы совер­шенным и благодаря этому представлялось бы им надежным, однако межчеловеческие намерения и отношения исключаются. Этому есть много примеров, например, поведение одного из наших детей, который кубиками непрерывно выстраивал замкнутые ряды и круги. Этот ребенок внезапно вскакивал из-за стола и ставил свою тарелку перед ребен­ком, сидящим за другим столом, как раз в тот момент, когда этот ребе­нок передавал свою тарелку няне. Вследствие этого было нарушено круговое расположение тарелок на столе (образовывалась дыра), и ма­льчик своей тарелкой восстанавливал замкнутый круг».

Я уже говорил, что неправильное переживание телесности в той или иной форме составляет главную часть всякого нарушения развития ре­бенка; как раз в этой области существует огромное множество патоло­гических отклонений. Осознание Я в собственном теле и жизнь Я по­средством тела в окружающем мире могут быть подвержены всевоз­можным нарушениям. Все крутится вокруг вопроса об основе пережи­вания собственных телесных границ. Как следует из предшествующего, эта граница не идентична с границами тела. В противном случае чело­век никогда бы не смог развить свойственные ему телесные отношения. С другой стороны, уверенность в собственной «телесности» необходима не только для осознания собственного Я, но также для восприятия и по­знания Я в других. Поэтому всегда, когда кто-то стремится, всматрива­ясь и пытаясь вчувствоваться в образ переживаний детей с нарушения­ми развития, познать их с этой точки зрения, хочется сказать: пере­живание границ собственной телесности могло бы быть достигнуто, ес­ли бы они отчетливо пережили Я-природу своего собственного сущест­ва. И с той же необходимостью этот опыт не был бы ограничен преде­лами кожи как физической или геометрической дефиницией. Он скорее определяется способностью к превращениям, подвижностью, жизнен­ностью. Где он находится, как развивается, на какой почве?

О феномене "фантома"

Прежде чем попытаться найти ответ на эти вопросы, необходимо при­нять во внимание новый круг наблюдений, касающихся развития так называемых фантомных конечностей и телесной схемы. Причем для ис­следования наших взаимосвязей важно не столько существование, сколько развитие этих образований. Уже в продолжение нескольких столетий было известно, что при потере какой-нибудь конечности не­редко возникает ощущение, будто бы она еще есть в наличии. Она ощущается как безусловная реальность, хотя мы и употребляем для обозначения физически не существующей конечности выражение «фан­том».

Такие фантомы обладают целым рядом примечательных и труд­нообъяснимых свойств. Прежде всего, для обладающего такой конечно­стью субъективно она является несомненной и противящейся всякому рациональному объяснению действительностью. Это переживание, по-видимому, основано на непосредственной очевидности и избегает логи­ческого конфликта между тем, что вот нечто есть, и все же его нет. Эта ситуация лучше всего может быть проиллюстрирована замечанием од­ного больного, перенесшего ампутацию, который, когда обратили его внимание на возможность такого противоречия в отношении его фан­томной руки, мог только возразить: «Но правая рука не имеет задних мыслей». То же описывает Плюгге в отношении попытки так приблизить рубец ампутированной конечности к стене, чтобы казалось, что фантом проходит сквозь стену. На соответствующий вопрос пациент сделал беспомощное лицо и ответил: «Но это же нечто совсем другое!» Также мало влияет явное противоречие между ясным ощущением фан­тома и визуальным восприятием рубца.

Следующий очень впечатляющий факт – это собственная подвижность фантома. Он может вытягиваться или втягиваться в область рубца, захватываться судорогой или расслабляться. Но строение конечности все­гда сохраняется, хотя может случиться, что периферическая фантомная часть будет ощущаться прямо на рубце, например, кисть руки на плече (телескопия). Наряду с этим может оказаться, что фантомный член вос­принимается не как целое, но между периферийной частью и рубцом ощущается разрыв. Фантомы в своей периферийной части воспри­нимаются более отчетливо, чем сечения, близкие к рубцу. В месте руб­ца, напротив, ощущается повышенная чувствительность, подобная той, которая ощущается в кистях рук. Когда фантом исчезает, дольше всего остаются периферийные части, или же они телескопически вдвигаются в рубец. Суставы кажутся местами, в которых особенно отчетливо ощущаются фантомные явления.

Изменения такого рода могут спонтанно подготавливаться долгое вре­мя; с другой стороны, «прикосновение» к фантому при определенных обстоятельствах может вызвать мгновенное втягивание его в рубец. Пёк дает следующее описание: «Большая группа, как в опыте со стеной, имела ощущение, что при приближении руки исследователя фантом втягивается в рубец, а при касании рубца исчезает вовсе. Место в про­странстве, где возникает это ощущение касания фантома, точно воспро­изводимо, например, у пациента с ампутированной ногой, посредством метки на постели, которую пациент не может видеть. Посредством при­ближения и удаления руки было возможно втягивать фантом в рубец и извлекать его оттуда». Во многих случаях упоминается также реаль­ное ощущение соприкосновения фантома и физического члена у одного и того же лица.

Из всех этих описаний и переживаний непосредственно следует, что масштабы трехмерной пространственности не имеют никакого значе­ния. О трехмерности можно говорить в том случае, если существуют ясно определимые границы. Но для обсуждаемой здесь области это не так. Здесь мы имеем дело с «другой» пространственностью и другим переживанием, отличным от нашего физического восприятия, когда мы берем предмет и перекладываем его с одного места на другое. Это от­четливо показывают опыты Плюгге; пациенты испытывают беспомощ­ность, смущение, когда им предлагают выразить свое ощущение фанто­ма в терминах трехмерной пространственности. Можно предпринимать дальнейшие усилия прояснить пространственность фантома, но уже те­перь можно с уверенностью сказать, что здесь никак не идет речь о трехмерном пространстве с соответствующей системой координат. Адекватного описания фантомных ощущений посредством «трехмерной терминологии» достичь невозможно. «Ибо нет никаких сомнений в том, что подвергшийся ампутации живет со своим фантомным членом в двух реальностях одновременно» (Плюгге). Что же в действительности представляет собой эта вторая реальность?

Фантомы появляются не только после ампутации, но также после по­вреждения или анестезии позвоночника, как это бывает при параплегии или парезе. При сложном разрыве позвоночника все пациенты без ис­ключения сообщают о фантомах. Т.е. они появляются не только при от­сутствии конечностей, но также тогда, когда нормальное ощущение ко­нечностей нарушено вследствие повреждения позвоночника. Медики говорят при этом об «отсутствии афферентных сенсибильных сообще­ний от центральной нервной системы».

Фантомный член, например кисть руки, может находиться, как уже го­ворилось, в расслабленном или полностью судорожно напряженном со­стоянии; последнее соответствует состоянию в момент поранения, ко­торое было причиной ампутации. Посредством соответствующих тре­нировок возможно освободить конечность от такого судорожного со­стояния. Такие тренировки в последние годы проводятся в канадском центре реабилитации, как подготовка к протезированию. Все движения и упражнения с фантомами должны проводиться медленно и требуют продолжительных пауз, в противном случае снова появляются судороги и боли. Такой же судорожный эффект вызывает обычная усталость и душевные перегрузки (стресс). Известные, часто возникающие фантом­ные боли, вероятно, во многом обусловлены судорожным состоянием фантома. У детей, примечательным образом, фантомные боли исклю­чительно редки.

По-видимому, появление фантомов связано с тем, что до этого была в наличии пронизанная, можно сказать, жизнью конечность. У прокажен­ных возникает фантом, когда требуется хирургическая ампутация, но не в случае, если, например, палец отпадает сам собой. Когда оба случая происходят с одним и тем же пациентом, появляется прекрасная воз­можность для сравнения. «Некоторые пациенты спонтанно сравнивают отсутствие фантома (в последнем случае) с очень живым фантомом по­сле ампутации, и высказывают мнение, что никогда не ощущали фан­тома отпавшего пальца, «поскольку он давно уже был мертвым».

В давние времена были сделаны наблюдения, которые добавляют к рас­смотренным до сих пор два совершенно новых факта. Утверждалось, что в случае врожденного отсутствия конечности также могут возни­кать фантомы; также сообщалось, что при ранней ампутации появление фантомов сильно зависит от возраста. На основании этого можно счи­тать, что телесная основа для «возможности фантома» существует не с рождения, но развивается в течение раннего детства. Решающая грани­ца лежит в области шестого года жизни. Обследование 165 подвергших­ся ампутации детей показали бросающиеся в глаза различия в отноше­нии возникновения устойчивых фантомов в зависимости от того, была ли проведена ампутация до или после достижения пациентом шес­тилетнего возраста. При врожденном отсутствии конечности отдельные дети сообщают о постепенном «росте» фантома отсутствующей конеч­ности.

Один почти классический случай приводит Пек. Он наблюдал одиннадцатилетнюю девочку с врожденным отсутствием обоих предплечий и кистей рук. Этот ребенок сообщал об очень отчетливом и интен­сивном фантоме рук, который впервые появился в возрасте семи лет, и у которого все пальцы были дифференцированы и могли свободно дви­гаться. В начале школьного обучения она училась простым приемам счета, используя пальцы, как это делают также здоровые дети. С этой целью она клала свои фантомные руки на стол и один за другим пере­считывала выпрямленные пальцы. Во время обследования она подража­ла своим фантомом предлагаемым движениям. Во сне девочка видела свои «удивительно красивые руки». Можно с уверенностью сказать, что такие сны происходят из истинного телесного ощущения, а не являются «сном желаний». Этот случай несколько напоминает сказку братьев Гримм о девочке без рук, которая с имагинативной выразительной си­лой представила сверхтелесное существо рук.

Фантомы, которые развиваются при врожденном отсутствии конечно­стей, гораздо раньше ощущаются как естественные и нормальные по толщине и протяженности, без неприятных ощущений, которые сопро­вождают фантомы при ранней ампутации. Если в последнем случае ко­нечность была деформирована, то появляется также деформированный фантом.

Обеспечение протезами до семилетнего возраста чаще приводит к появ­лению фантомов, чем обычно. Возникают ли фантомы при ампута­ции деформированных членов, зависит, по-видимому, также от того, использовался ли каким-нибудь образом функционально этот член до ампутации или нет.

Общий взгляд на описанные феномены показывает, что при этом мы имеем дело с более сложными фактами, чем считалась до сих пор, когда речь шла о фантомах конечностей. Дополнительно к этому знание о возрастном развитии фантомов проливает новый свет на эти явления. Как было показано, при этом мы имеем дело с процессом, который принадлежит естественному развитию человека и, как таковой, не имеет болезненного характера. Однако необходимы определенные обстоя­тельства, чтобы его можно было воспринять субъективным, повседнев­ным сознанием. Но с этой точки зрения фантомный член может пости­гаться только как часть целого; чтобы видеть предмет в истинном свете, следует говорить о «фантомном гештальте». Тем самым мы делаем еще один шаг в направлении решения вопроса о телесности человека.

Преж­де всего, мы должны установить, что здесь мы сталкиваемся с самостоятельным, формообразующим принципом, за которым мы должны признать собственное бытие и собственную действительность. Он не дол­жен пониматься как нечто, представляющее только некий вид проекции «вовне» процессов центральной нервной системы. Далее, оказывается, что этот формирующий принцип проходит стадии роста и развития, ко­торые заметно сдвинуты в отношении физического процесса развития. Иными словами, мы приходим к истинному, понимаемому в простран­ственном смысле, формирующему принципу, который, однако, не иден­тичен материальному, физическому составу нашего тела, во всяком случае, начиная с определенного момента детского развития, примерно после шестого года жизни.





© Авторы и рецензенты: редакционный коллектив оздоровительного портала "На здоровье!". Все права защищены.


 
Текст сообщения*
Защита от автоматических сообщений
Загрузить изображение
 

nazdor.ru
На здоровье!
Беременность | Лечение | Энциклопедия | Статьи | Врачи и клиники | Сообщество


О проектеКарта сайта β На здоровье! © 2008—2015
nazdor.ru, nazdor.com
Контакты Наш устав

Рекомендации и мнения, опубликованные на сайте, являются справочными или популярными и предоставляются широкому кругу читателей для обсуждения. Указанная информация не заменяет квалифицированную медицинскую помощь, основанную на истории болезни и результатах диагностики. Обязательно проконсультируйтесь с врачом.

Размещенные на сайте информационные материалы, включая статьи, могут содержать информацию, предназначенную для пользователей старше 18 лет согласно Федеральному закону №436-ФЗ от 29.12.2010 года "О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию".