Пользовательский поиск

Формирование русской эпидемиологической мысли в историческом процессе изучения сибирской язвы

В истории развития эпидемиологии, как и в истории микробиологии, выяснение знаний о сибиреязвенной инфекции занимает исключительное место. Именно эта область инфекционной патологии, как никакое иное заболевание, оказала глубокое и разностороннее влияние на развитие научного мышления при самом зарождении эпидемиологии, эпизоотологии и микробиологии.

Продолжение ниже

Сибирская язва

... немецкий врач и ученый, впервые обнаружил бактерию, которая вызывает сибирскую язву в 1875 году. Это уникальное открытие в конце 19 века продемонстрировало ... ... контролю и профилактике заболеваний США (CDC). В декабре 2009 года произошла эпидемия болезни среди героинзависимых в Глазго (Шотландия), что привело ...

Читать дальше...

всё на эту тему


В течение длительного периода вынужденной борьбы с сибирской язвой человечество не только изощрялось веками в усовершенствовании противоэпидемических мероприятий, но и накапливало теоретические сведения, формировало из них свое научное мышление, оттачивало методы исследования. Целый ряд обстоятельств способствовал тому, что названная инфекция сыграла столь важную роль в истории инфекционной патологии вообще, а отечественной истории патологии в особенности. Основными из этих обстоятельств являются следующие.

Первое

Сибирская язва в дореволюционной России издавна, веками была стихийным бедствием, уничтожая огромное число сельскохозяйственных животных — экономическую основу государства — и одновременно вызывая тяжелые заболевания людей, нередко со смертельным исходом. Так, лишь за последнее столетие существования царской России в ней зарегистрированы особенно сильные эпизоотии сибирской язвы в следующие годы: 1807, 1811, 1821, 1822, 1826, 1827, 1829, 1830, 1834, 1836, 1840, 1853, 1857, 1864, 1867, 1868, 1869, 1870 — 1880, 1890, 1896, 1898, 1901, 1903, 1906, 1910. Не представляется возможным учесть все жертвы этой инфекции. Достаточно лишь сказать, что вместе с развитием русского животноводства возрастала и частота ее губительных проявлений. Например, в 1864 г только в Европейской России погибло свыше 90 000 животных, в 1875 г. лишь в Сибири одних только лошадей пало около 100 000 и в 1870 — 1880 гг. потери от сибирской язвы оценены в 90 млн. золотых рублей. Особенно страдало овцеводство. Так, одно из богатейших овцеводческих хозяйств Южной России потеряло в 1879 г. 125 000 овец из общего поголовья их в 800 000.

Не ошибался, следовательно, один из наших авторов, писавший в конце прошлого века: «В России сибирская язва существует постоянно.

Это наша своего рода национальная болезнь... главную роль играет умственная и физическая в обширном смысле этого слова».

Второе

При таком распространении сибиреязвенной инфекции эта болезнь, будучи заболеванием, постоянно привлекала к себе самое глубокое внимание русской медицины и ее младшей сестры — ветеринарии. Надо воздать должное отечественным деятелям, яркими достижениями которых особенно богата эта область инфекционной патологии людей и животных.

Третье

Известно, что в истории изучения каждого инфекционного заболевания открытие его возбудителя оказывало особенно сильное влияние на дальнейшие успехи в этой области, как и на плодотворность борьбы с данным заболеванием. В истории же изучения сибирской язвы обнаружение ее возбудителя послужило исключительно блестящим этапом в развитии не только медицинских и ветеринарных знаний, но и биологической науки вообще.

Возбудитель сибирской язвы был первым из числа патогенных бактерий, открытых на самой заре развития возникавшей микробиологии. Однако это обстоятельство не было случайным, так как, помимо указанного значения в медицине и ветеринарии самой болезни, что привлекало к ней исключительное внимание исследователей, ее возбудитель обладает такими характерными морфологическими и биологическими свойствами, которые облегчили его открытие при самых несовершенных методах бактериологического исследования того времени. Сравнительно большая величина палочковидных образований, наличие их в большом количестве в крови и кровотворных органах зараженного организма, скопление их в длинные нити и способность к спорообразованию у сибиреязвенных бацилл давали возможность наблюдать их даже в первоначальных условиях несовершенства микроскопов, отсутствия окраски микроскопических препаратов и неумения получать чистые культуры микроорганизмов. Большим подспорьем при этих первых систематически проводившихся бактериологических наблюдениях оказалось и то чрезвычайно важное обстоятельство, что исследователи имели дело с инфекцией, дававшей широкую возможность: экспериментального воспроизведения весьма характерных клинических и патологоанатомических проявлений болезни, и притом не только на крупных животных, но и на мелких лабораторных организмах — на кроликах, морских свинках и мышах.

Таким образом, надо признать, что в истории микробиологии и микробиологической методики обнаружение и дальнейшее изучение возбудителя сибирской язвы сыграло не меньшую роль, чем начавшиеся несколько позже классические исследования Пастера для выяснения биологической стороны брожений и для разрешения проблемы самопроизвольного зарождения. Если эти замечательные труды основоположника микробиологии позволили человечеству проникнуть в сокровенные тайны биохимических проявлений микробной жизни и привели науку к необходимости пользоваться чистыми культурами, а также обосновали теорию и практику стерилизации, то многолетний процесс открытия и изучения возбудителя сибирской язвы обогатил пауку первыми точными знаниями о бактериальных организмах с патогенными свойствами, показал возможность у них скрытой жизни в состоянии спор и выявил ряд основных вопросов в патогенезе инфекционных заболеваний. Кроме того, исследование возбудителя сибирской язвы более чем какая-либо иная область микробиологического изучения, вооружило эту молодую науку ее скрупулезно точными методами в области микроскопической техники, использования разнообразных питательных сред и первых применений на практике иммунобиологических знаний. Наконец, уже первые исследования сибиреязвенной инфекции потребовали достаточно глубоких знаний и в области сравнительной патологии, т. к. в повседневную лабораторную практику вошло экспериментальное заражение разнообразных животных организмов.

Следовательно, изучение морфологических и биологических свойств возбудителя сибирской язвы открыло перед исследовательской мыслью широкие горизонты в науке и одновременно поставило ее в необходимость выбирать совершенно новые пути для своих достижений.

Четвёртое

Поиски этих путей молодой наукой, начавшей лишь оформляться в качестве самостоятельной биологической ветви, производились, можно сказать, ощупью. Поэтому после открытия возбудителя сибиреязвенной инфекции процесс первоначального его изучения растянулся на целую четверть века, что свидетельствует о неуверенности исследователей того времени в своих возможностях. Но вместе с тем эта эпоха выдвинула па историческую арену ряд деятелей, каждому из которых приписывается честь первенства важного открытия в науке — приоритет открытия названного микроорганизма. Так, немецкая литература возлагает эту честь на немца Поллепдера, французская — на французов Давена и Деляфона, русская — на работавшего в России ветеринарного деятеля Брау-эля. Советские издания, в том числе учебные руководства, разрешают этот вопрос по-разному.

Если же отвести в сторону национально-патриотические побуждения, то нельзя не признать, что все четыре названных исследователя достойны, каждый в своей степени, разделить между собой эту историческую честь. Последующее же уточнение знаний о возбудителе сибирской язвы связано не только с великими именами Луи Пастера, Роберта Коха и И. И. Мечникова, но и с длинным рядом менее известных имен исследователей.

Оглядываясь теперь назад, в перспективу давно прошедших и долгих лет, наука не может не признать исключительную важность вкладов наших отечественных деятелей в общую сокровищницу знаний о сибирской язве на всем протяжении истории этой проблемы, как и в каждой отдельной ее эпохе.

Однако чтобы достойно оценить эти многочисленные и богатые вклады, необходимо ознакомиться с каждой из таких эпох в отдельности. Понять же историческую логику каждой эпохи из истории науки в ее относительном своеобразии невозможно при одном лишь хронологическом сопоставлении отечественных достижений с зарубежными.

Из сохранившихся в наших архивах официальных документов относительно заболеваний сибирской язвой наиболее старинным является указ царя Михаила Федоровича от 11 июля 1631 г. с предписанием «сыскать... сколь давно в селе Ундоле какая животина пострелом мрет... в землю хоронена ль иль не хоронена... велети тотчас закапывать в землю глубоко сажени на две, а села Ундоль и окольним всяким людям заказати накрепко, чтоб они тутошних и сторонних всяких людей с животиною и с лошадьми, в которых местах на животину поветрие, никакие люди к Москве и по городам с лошадьми и с животиною отнюдь не проходили и не проезжали...»

Месяц спустя вышел царский указ с запрещением снимать шкуры с павших животных, и в том же году последовало еще 10 указов о мероприятиях по борьбе с распространением заболеваний животных, переходящих на людей.

В сохранившихся документах Аптекарского приказа упоминается «лихое поветрие» 1643 г. на скоте и на людях, заражавшихся от шкур павших животных. В 1649 г. объявлен указ о запрещении выбрасывать на улицы Москвы трупы павших животных во время наблюдавшейся большой эпизоотии, по-видимому, сибирской язвы. В грамоте царя Алексея Михайловича 1662 г. также говорится о предосторожностях от конского падежа вследствие «пострела» в городе Севске и «велено послать про конской падеж проведать тотчас», пока же указано прекратить там сбор войска.

Только за 50-летний период, с 1631 по 1681 г., насчитывается 36 царских указов о борьбе с эпизоотиями, а в течение XVII и XVIII веков упоминается в русском законодательстве 128 правительственных распоряжений о заразных болезнях преимущественно животных. Появление этих указов, наказов, грамот, повелений и пр. вызывалось необходимостью руководства делом борьбы с гибельными заболеваниями- животных и особенно с теми, которые представляли опасность также и в отношении людей. Нельзя сомневаться, однако, в том, что именно сибирская язва, широко поражавшая людей, лошадей, крупный и мелкий рогатый скот, свиней и многие виды диких животных, наиболее часто привлекала к себе внимание правительства.

Но помимо большого количества таких распоряжений, сохранившихся до наших дней лишь частично, удивляет даже при беглом ознакомлении с ними поразительная для своего времени продуманность предписаний, их рациональность, оперативность и решительность. В этом отношении особое внимание привлекает к себе указ, изданный 17 марта 1746 г. «понеже в прошлых, а особливо в 1745 г. во многих Великороссийских городах и во всей Малой России скотской, а инде илошадиной падеж чрез все лето и очень продолжается, а в некоторых местах, где с тем падежным скотом и лошадьми неосторожно поступали, тамо от того и людям жестокие болезни приключились...».

В этом замечательном для истории русской эпидемиологической мысли документе хотя и отражались некоторые неизбежные для того времени ошибочные воззрения на этиологию инфекционных заболеваний, но вместе с тем предлагалась и стройная система практически ценных мероприятий. В нем даются подробные указания о зарывании трупов в землю с запрещением снятия шкур и использования мяса от больных животных, указывается на обязательность срочного извещения о появлении болезни, требуется изоляция и карантинизация с точно установленным сроком и глубоко продуманными условиями их выполнения, предписывается дезинфекция разнообразными средствами, указывается на необходимость диетических условий для обслуживающих больных животных н для имеющих дело с их трупами, причем учитывается даже влияние психики людей на восприимчивость к инфекции: «Також в пище и питье употреблять всячески кислоту, при том же вино горячее пить умеренно, дабы, колико можно, в рассуждении их убытка и разорения ободрялися и не печалилися, понеже известно, что в таковых случаях печаль весьма склоняет людей к получению заразы...».

Что касается научной литературы, то сибирская язва в пределах России описана была впервые петербургским академиком Иоганном Гмелииым, наблюдавшим ее среди людей и скота во время путешествия по Сибири в 30-х годах XVIII столетия. Описал эту болезнь и знаменитый естествоиспытатель, русский академик П.С. Паллас, путешествовавший по Сибири спустя 40 лет, в 70-х годах

В сибирских степях с их богатейшим скотоводством и табунным коиоводством действительно сибирская язва вызывала неисчислимые потери. И лишь чрезвычайная отдаленность от правительственного центра в Москве объясняет тот факт, что губительнейшее, постоянно наблюдавшееся с давних времен и достаточно характерное по своим проявлениям заболевание описано было названными авторами впервые только около середины XVIII века. Надо заметить также, что русская литература научного содержания в это время едва лишь стала возникать под влиянием происходивших резких экономических сдвигов и роста культуры в государстве, в результате чего учреждена и петербургская Академия наук. Но и в зарубежной литературе первое научное описание той же болезни появилось только в 1766 г., и вскоре затем другой французский автор указал на заразительность сибирской язвы, приводя в доказательство этого частые случаи заражаемости людей при обработке шерсти от больных животных.

Однако еще ранее русский врач А. Эшке, лекарь при одном из горных заводов Алтая, сообщил в 1758 г. о своих наблюдениях, давших возможность признать сибирскую язву за совершенно самостоятельный вид заболевания среди карбункулезных поражений у людей и животных.

Эти наблюдения продолжены были вслед за тем же Ножевщиковым.

В 1786 г. Сенат вынужден был вследствие огромных потерь от этого заболевания, все более и более возраставших (например, только в 1785 г в одной лишь Барабинской степи, у подножья Алтайского хребта, погибло около 100 000 лошадей, не считая других животных), потребовать от Медицинской коллегии — центра медицинской организации в России — изучения сибирской язвы. Посланные с этой целью в Сибирь врачи внесли много ценного в первые знания об этой болезни, известной в то время и в зарубежной литературе под разными названиями. Она еще не была выделена там в качестве самостоятельного заболевания, не было установлено ее единство у людей и животных и не была даже доказана ее заразительность.

Первым выяснением этих основных вопросов, как и дальнейшим уточнением знаний о клинических проявлениях, диагностике, патологической анатомии сибирской язвы, а также и введением ряда рациональных мероприятий в дело борьбы с ней медицина и ветеринария безусловно обязаны в очень значительной степени русским деятелям.

Среди этих деятелей особенно выделяется Степан Семенович Андреевский, впервые доказавший тождественность сибирской язвы у людей и животных, а также и ее заразительные свойства совершенно убедительным, не вызывавшим никаких сомнений опытом на самом себе. Это героическое исследование, произведенное в 1788 г. в присутствии целой комиссии, едва не стоило жизни молодому ученому, но внесло много ясности вместе с другими его исследованиями в указанную область инфекционной патологии.

К сожалению, этот факт большого исторического значения, засвидетельствованный лишь сохранившимся в архивных делах Медицинской коллегии письменным докладом Андреевского, стал известен только в последнее время. Иностранная литература поэтому приписывает доказательство заразительности сибирской язвы опытам Бартелеми, произведенным в 1823 г. на животных во Франции.

Большое значение для правильных понятий о сибирской язве имеет и очень рано возникшее у русских врачей убеждение относительно возможности распространения этой инфекции при посредстве насекомых. Так, уже в указе 1761 г. запрещавшем выбрасывание трупов павших животных на улицы Петербурга, убежденно заявлялось: «...Ибо от такой валяющейся мертвечины, как чрез Медицинскую канцелярию известно, и людям тяжелые болезни приключаются, а особливо, когда мухи с того падалища укусят человека, то, по примечанию, непременно тот на некоторое время болезнь получит... Любопытно и содержание одной сибирской рукописи 1786 г., излагающей, между прочим, следующее: «...Рождается великое множество разного рода насекомых, как-то: комары, слепни, оводы, пауты и такое великое множество ядовитых мошек, что едва солнце бывает видно... Если же, по несчастью, сие случится, что одна лошадь умерла, то оная, на отверстом воздухе лежа, зачинает портиться и происходит от оной дух столь сильный, что на полверсты иногда наполняет воздух смрадом, а по смерти бывает съедаема означенными насекомыми, которые и по свойству своему имеют ядовитые жала, а напитавшись такой падали согнившей, еще смертный яд в жала свои впускают и, прилетая с одной на другую здоровую лошадь и жаляя их, тем заражают оных, от которой заразы валеж лошадей неминуемо последует и чем больше лошади мрут, то более запахом заражают воздух и тем более, говорю я, насекомые, набираясь яду от истлевшей животной, жаляя, заражают всю скотину...».

Значение для истории отечественной науки только что приведенных фактов, помимо их эпидемиологического значения, станет еще более ясным, если добавить, что в иностранной литературе впервые высказано предположение о роли мух в распространении сибиреязвенной инфекции только в 1863 г. Казимиром Давеном, т. е. спустя 100 лет после того, как русское законодательство и наша литература стали рассматривать такую роль мух уже не как предположение, а в качестве условия, подлежащего устранению в борьбе с инфекциями.

Заслуживают далее внимания и воззрения русских деятелей XVIII века на этиологию сибирской язвы. Как известно, в этом веке, а также и в первой половине следующего вплоть до классических высказываний Генле и обнаружения с помощью микроскопических исследований первых возбудителей инфекционных заболеваний, в науке господствовала «миазматическая теория». Испорченный вредными испарениями — «миазмами» — воздух, или «мефитический, смертоносный воздух» признавался причиной «повальных болезней». Так, в упомянутом выше указе 1746 г. говорилось о «язвительном испорчении в воздухе», и только единичные ученые того времени видели такую причину в «живом контагии ». Например, наши первые эпидемиологи-организаторы борьбы с известной эпидемией чумы в Москве 1770 — 1772 гг. — А. Ф. Шафонский, Д. С. Самойлович, К. О. Ягельский, были убежденными «контагионистами». Но знаменитый шведский ученый Карл Линней, естествоиспытатель и врач, создатель классической систематики растительного и животного мира, выражаяуже существовавшее в науке второй половины XVIII века представление о «контагии» заразных болезней в виде носящихся в воздухе мельчайших насекомых и червячков, описал «контагий сибирской язвы» в виде нитеобразных и с загнутым жалом червячков, дав ему и подобающее название «furia infernalis ».

Более близким к истине был, по-видимому, лекарь Семипалатинской крепости В. Козлов, представлявший себе возбудителя сибирской язвы в 1795 г. в виде мельчайшего и невидимого живого существа:

«...Известно нам из доказательств физических, что в воздухе нашем довольное число носимых бывает таковых мелких невидимых глазами нашими червячков, которых мы можем всегда удобно глотать с воздухом; вероятным очень быть может, когда человек на работе своей пашни или где ни есть также и без работы в летний жаркий день довольно потел, то в то время человеческие поры более находятся отверстыми, в кои удобно может вкрастись какого-нибудь рода мелкая насекомая или тончайший червячок, ветром нанесенный, и произвести язву...»

Уместно здесь же вспомнить, что Д. С. Самойлович в поисках возбудителя чумы произвел известные свои микроскопические исследования еще с 1784 г но эта непосильная для того времени задача разрешена была лишь 100 лет спустя, когда большинство возбудителей инфекционных заболеваний было уже открыто. Возможно, однако, предположить с некоторой долей уверенности, что если бы этот тонкий и настойчивый исследователь подверг микроскопическим наблюдениям сибиреязвенный материал, его попытки увенчались бы скорее успехом, так как для обнаружения крупного и обычно в значительном количестве находящегося в иш микроорганизма достаточно было бы микроскопа даже со слабыми оптическими возможностями и без тонких ухищрений современной препаративной методики.

Во всяком случае нельзя не признать, что названный русский эпидемиолог был одним из самых ранних исследователей, пытавшихся проникнуть с помощью микроскопа в тайну происхождения заразных болезней

Но время обнаружения возбудителя сибирской язвы, очевидно, еще не пришло — научная мысль не успела созреть, не было еще и стимулов для такого открытия...

С начала XIX века в России под влиянием сильно возросшей необходимости борьбы с заразными заболеваниями сельскохозяйственных животных, в особенности же с чумой рогатого скота, проникшей еще в начале предыдущего столетия из Азии в Европу и катастрофически распространившейся по всему материку, возникла ветеринарная организация (до этого времени русские медицинские работники занимались и ветеринарной деятельностью). Учреждены были при медицинских факультетах российских университетов «кафедры скотолечения», а вскоре затем возникли и ветеринарные училища. И уже первые наши ветеринарные деятели заняли почетное место в истории эпизоотологии благодаря их творческим вкладам в науку и об ширпой практической работе: И. С. Андреевский.

И. Д. Книгин, Л. Я. Боянус, Я. К. Кайданов., А. И. Яновский, X. Г. Бунге. Б. К. Мильгаузен, в особенности же В. И. Всеволодов, П. И. Лукин и Г. М. Прозоров Многие из этих деятелей, будучи медицинскими врачами, посвятили тем не менее свою жизнь практической и преподавательской работе в области ветеринарии; другие же, не обладая медицинским образованием, правильно рассматривали свою эпизоотологическую деятельность в неразрывной связи с инфекционными заболеваниями людей. Эта традиционная постоянная связь медицины с ветеринарией проходит характерной полосой по всей истории борьбы с заразными болезнями людей и животных в России. Так, один из московских ветеринарных профессоров доктор медицины X. Г Бунге произнес в 1819 г. на торжественном собрании в Московском университете речь на латинском, как тогда было принято, языке «О так называемой сибирской болезни...» и высказал при этом совершенно правильное мнение, что «антонов огонь селезенки» и «сибирская болезнь» являются одним и тем же заболеванием людей и животных. Известный не только в русской литературе эпидемиолог Р. С. Четыркин впервые сделал описание кишечной формы сибирской язвы у людей и показал связь ее с употреблением мяса зараженных этим заболеванием животных на 2 года ранее Корчаника, которому ошибочно иностранная литература приписывает первенство такого важного открытия. Многие другие русские авторы также выступали в печати, обогащая науку первой половины прошлого столетия ценными вкладами из области сравнительной патологии.

Глубоко прав был, следовательно, автор переведенной еще в 1807 г с немецкого языка книги о сибирской язве Ф. Гейрот, указывавший следующее: «...Описания сей болезни, учиненные российскими врачами, почитаются достовернейшими».

Несмотря, однако, на достижения отечественной науки того времени, находились еще царские администраторы, которые в своих мероприятиях по борьбе с сибирской язвой проявляли уже давно устаревшие воззрения «времен очаковских и покоренья Крыма». Например, уже в 1830 г. оренбургский генерал-губернатор Сухтелен — «вершитель судеб» в богатейшей скотом окраине России — дал приказ лечить эту болезнь сулемой, нашатырем и табаком, а в качестве профилактической меры распорядился производить ежечасно холостые выстрелы, по-видимому, для устранения все того же «язвительного испорчения в воздухе», о котором говорилось еще в указе 1746 г.

Но трезвая мысль наших передовых ученых, критически относившихся к «миазматической теории», не признавала в то же время за причину сибирской язвы и те мифические существа с устрашающими названиями, описания которых появлялись в западно-европейской литературе. Так, II. И. Лукин, автор первого русского руководства эпизоотологии, писал в 1836 г.: «...Особенно обвиняемы были:

  1. Furia inTernalis,
  2. Ichnevmon lutens,
  3. Vespa crabra,
  4. Vespa vulgaris и пр.

Но недостаточность сего объяснения ежедневно дознается особливо теми, кои хотя сколько-нибудь знакомы с сею болезнию в натуре...».

Несмотря, однако, на хорошее знакомство с практическими вопросами борьбы против такой инфекции, наука пришла к мысли о реальности живого микроскопического существа в качестве возбудителя сибирской язвы только с началом второй половины прошлого века и лишь с большими, как видно будет далее, колебаниями, сомнениями и спорами.

К этому времени стали уже известны разнообразные микроорганизмы внешней среды под названиями грибков, инфузорий, вибрионов, монад и пр. Но из патогенных микробов открыты были лишь грибок мускардины шелковичного червя, грибок парши и грибок стригущего лишая; палочковидные же возбудители инфекционных заболеваний оставались еще в неизвестности. Причиной этого надо признать не слабость оптических возможностей микроскопов того времени, но отсутствие техники бактериологических исследований, а еще более — отсутствие целенаправленного стремления к поискам живых возбудителей болезней. В мышлении патологов все еще продолжали царить, даже и после открытия клеточного строения организмов, гуморальные воззрения на причины болезней в виде учений о «вредных соках», «кразах» и пр. «Контагий» и «миазмы» в инфекциях понимались как нечто, ни при каких условиях не доступное зрению.

Но время брало свое, и к концу первой половины XIX века инфекционная патология стала привлекать к себе особый интерес со стороны многих исследователей, уточнявших в значительной степени клинические данные для дифференциальной диагностки отдельных заболеваний. Волна холерных эпидемий, прокатившаяся в 30 — 40-х годах по всей Европе, начиная с азиатских границ России, и повсюду вызывавшая панику, вынуждала задуматься и о причине возникновения холеры, как и других заразных заболеваний. Немецкий анатом Якоб Генле высказал в 1840 г. гипотезу о заразных болезнях как о процессах брожения крови (по-видимому, в результате только что перед тем обнаруженного значения дрожжей в процессе пивного брожения) и одновременно определил отношения между паразитом и болезненным процессом. Его блестящий ученик Роберт Кох, как известно, умело использовал предположения своего учителя, сформулировав известную «триаду Коха». Рудольф Вирхов впервые ввел в 1848 г. в литературу термин «инфекционные болезни», но и 20 лет спустя он писал : «Чем хуже вентиляция, тем быстрее возникает в закрытом помещении тифозная миазма». Критически относился он к бактериологическим открытиям своего ученика Коха, считая, что микроорганизмам приписывается слишком большая роль в патогенезе заразных болезней.

Что касается сибирской язвы, то известный немецкий инфекционист Хейзингер в своей большой монографии об этой болезни высказал мнение, что она является «малярийным неврозом», вызываемым «ядом, родственным малярии, холере и другим болотным заболеваниям». Следовательно, сибирскую язву не признавали еще тогда в зарубежной литературе самостоятельным инфекционным заболеванием и относили ее к группе болезней, объединявшихся под названием «гнилостное заражение крови» Причиной болезни считали неудовлетворительные гигиенические условия почвы и климата, а некоторые исследователи видели ее в поражении кормов паразитарными грибками.

Первым, кто имел возможность наблюдать под микроскопом возбудителя сибиреязвенной инфекции и отнесся к своим наблюдениям с настоящим исследовательским вниманием, надо признать без колебаний Поллепдера — врача одного из прусских городов.

Осенью 1849 г. он обнаружил при исследовании крови и сока из селезенки и язв пяти павших от «селезеночной болезни» коров нитевидные неподвижные тельца среди кровяных клеток. Пользуясь лучшим для своего времени микроскопом венского мастера Плессля, но без окраски препаратов, Поллендер склонен был считать обнаруженные им тельца гнилостными организмами растительного происхождения — «инфузориями». Он не ограничился тем не менее простыми наблюдениями и прибег к испытанию действия кислот, щелочей, йода и пр. на эти тельца, но полученные результаты опубликовал в виде журнальной статьи только в июле 1855 г. Автор этого исторического труда, впервые описывавшего патогенный микроорганизм бактериального происхождения, не решился, однако, приписать ему значение возбудителя болезни: «...О происхождении и развитии этих замечательных и загадочных телец ничего не могу сказать...».

Почти год спустя после этого открытия, в августе 1850 г., напечатана была статья Райе, сообщавшего, что в течение 2 предыдущих месяцев он имел возможность наблюдать при микроскопическом исследовании крови из селезенки павшей от сибирской язвы овцы, а также крови экспериментально зараженных от нее других овец и лошади, как и в органах погибших от того же заболевания животных, неподвижные нитевидные образования. Это позволило автору утверждать, что кровь при названном заболевании обладает сильными септическими свойствами, но никакой связи описанных образований с самим заболеванием он не отметил. Во всяком случае, сообщение Райе было хронологически первым печатным сообщением о том микроорганизме, который в дальнейшем признан был возбудителем сибирской язвы. Кроме того, Райе следует признать первым исследователем, произведшим опыты заражения животных кровью с описанными им микроскопическими тельцами.

В следующем году французской академии наук доложены были результаты опытов, произведенных по предложению Райе членами одного из провинциальных ветеринарных обществ, и эти опыты также показали, что сибирская язва легко передается от больных животных здоровым, за исключением собак и птиц, путем искусственной перевивки. Было высказано также мнение, что сибирская язва является общим для животных и людей заболеванием.

Особый интерес, однако, представляют исследования профессора Брауэля, произведенные немного позже в одном из русских ветеринарных училищ в Дерпте.

В 1857 г Брауэль напечатал небольшую статью на немецком языке в известном журнале Вирхова «Архив патологической анатомии» с сообщением результатов своих микроскопических наблюдений и специальных опытов. Имея возможность исследовать труп своего служителя, умершего от сибирской язвы, которой заразился при снятии шкуры погибшей овцы, Брауэль напитал кровью из селезенки шерстяную нитку и ввел последнюю под кожу здоровой овце. Животное заболело и погибло быстро при характерных проявлениях, а его кровью заражены были таким же образом последовательно еще несколько овец. Одновременно Брауэль, совершенно еще незнакомый с незадолго перед тем напечатанной статьей Поллендера подверг микроскопическим исследованиям кровь погибшего человека, разбавляя ее сахарной водой, а затем и кровь зараженных животных, обнаружив при этом палочковидные тельца среди кровяных клеток. В следующем году Брауэль, продолжая опыты с заражением многочисленных животных, установил сильную восприимчивость к болезни лошадей, крупного и мелкого рогатого скота, которые погибали даже до появления в их крови палочковидных телец, в противоположность собакам и курам, не заражавшимся в этих опытах и не обнаруживавших «вибрионов» в своей крови.

Брауэль в результате своих исследований, опубликованных им в ряде статей, пришел к выводам о различной степени восприимчивости животных разных видов к сибиреязвенной болезни, о наличии ее «контагия» главным образом в крови, а «вибрионов» — в селезенке и о возможности нахождения «вибрионов» в крови не только трупов, но и больных в последние часы болезни, что свидетельствует против посмертного их происхождения. Особенно же ценным выводом является признание Брауэлем за «вибрионами» диагностического значения при сибирской язве, хотя он и не считал их исключительно этому заболеванию свойственными образованиями, а следовательно, и возбудителем болезни. Не умея различать в своих микроскопических препаратах сибиреязвенные бактерии от гнилостных, Брауэль ошибочно считал, что неподвижные сначала «вибрионы» приобретают через 2 — 3 дня нахождения в трупе подвижность — неизбежная дань своему времени, еще далекому от овладения техникой бактериологических исследований. Во всяком случае он был ближе в своих заключениях к истине, чем Поллендер и Райе.

Подводя итоги этой деятельности Брауэля в России, надо отметить следующее:

  1. он совершенно независимо от наблюдений Поллендера и Райе обнаружил сибиреязвенные бациллы;

  2. его исследования этой инфекции были более основательными и ближе к практическому назначению, чем кратковременные наблюдения и опыты названных авторов;

  3. он безусловно первым увидел возбудителя сибирской язвы в крови человека, а не только животных;

  4. он показал, что эти бациллы легко распространяются не только с одного вида животных на другие, но также и от человека животным и обратно, причем животные организмы обладают различной степенью восприимчивости к этой инфекции;

  5. он обнаружил наличие бацилл не только в крови больного человека, но и в тканях сибиреязвенного карбункула, особенно же большое их количество находится в селезенке при исследовании трупа;

  6. он впервые доказал нахождение нитевидных телец не только в сибиреязвенных трупах, как это наблюдалось уже и до исследований Брауэля, но и в крови еще не погибших больных животных;

  7. впервые же Брауэль признал за этими тельцами диагностическое значение в отношении сибирской язвы, указывая вместе с тем, что их можно наблюдать не во всех случаях этой болезни;

  8. он обнаружил, что кровь плода от погибшей лошади не содержала «вибрионов», так как плацента предохраняет от заражения кровью матери;

  9. наконец, Брауэль впервые дифференцировал рожу свиней от сибирской язвы этих животных.

Принимая во внимание все только что изложенное, нельзя не понять, почему Брауэль в последней своей работе о сибирской язве выражал твердую уверенность в своем праве на первенство открытия сибиреязвенных бацилл

Надо тем не менее признать, что французский ветеринарный врач Деляфон тоже наблюдал, начиная с августа 1856 г., палочковидные образования при исследовании крови у погибших от «селезеночной болезни» животных. В своей статье, напечатанной лишь в 1860 г., он пришел к заключению, что описанные Брауэлем тельца наблюдаются только в крови сибиреязвенных животных и тогда кровь приобретает заразительные свойства. И хотя этот исследователь все еще не решился признать за описанными им тельцами значение возбудителя болезни, его роль в выяснении такого вопроса должна быть признана очень значительной и для истории микробиологии достаточно яркой.

Уже микроскопические исследования Деляфона отличались от наблюдений Поллендера и Брауэля большей тщательностью выполнения, так как капли крови помещались между предметным и покровным стеклами. Он впервые наблюдал бактерии в гистологических, полученных с помощью бритвы, срезах. Замечательны и его наблюдения за размножением сибиреязвенных бацилл в стеклянных капиллярах с кровью, произведенные впервые и давшие Деляфону возможность признать их за живые существа растительного характера. Наконец, в своих опытах заражения сибирской язвой свыше 125 различных животных он признал кроликов наиболее восприимчивыми к этой болезни и ввел таким образом кролика в качестве основного экспериментального животного в бактериологические исследования. Последовавшая вскоре затем смерть Деля-фона, называемого во французской литературе первым бактериологом-инфекционистом, прекратила плодотворную деятельность этого исследователя на самой заре молодой науки о микроорганизмах.

Но в это время, начиная с 1863 г., стал выступать в печати ставший известным паразитологическими исследованиями французский врач Давен с сообщениями о собственных результатах изучения сибирской язвы. Как бывший ассистент Райе и участник его упоминавшихся выше опытов, Давен стремился приписать себе первенство в открытии возбудителя сибирской язвы и притом совершенно не упоминая имен Поллендера, Брауэля и даже, своего соотечественника Деляфона, работы которых ему не могли не быть известными. Во всяком случае в истории разрешения вопроса об этиологии сибиреязвенной инфекции имя Давена не может быть забыто.

Много работая над изучением септических инфекций, Давен производил и опыты заражения сибирской язвой различных животных. С этой целью он впервые использовал для бактериологических исследований морских свинок, белых крыс и мышей, помимо кроликов, овец и коров, а также впервые же применил для этого подкожное введение заразного материала с помощью шприца Праваца вместо надрезов кожи хирургическим ланцетом. Он указывал на постоянное наличие в крови при сибирской язве палочковидных телец, которых он сначала называл «бактериями», а затем предложил для них и особый термин «бактеридии», принимая во внимание большую величину и неподвижность этих микроскопических образований. Давен пришел к заключению, что они представляют собой сущность болезни и наблюдаются поэтому еще при жизни зараженного организма в отличие от гнилостных микроорганизмов и кровь обладает заразными свойствами лишь при их наличии в ней. В 1866 г. он впервые, наконец, высказал убеждение, что «бактеридии» являются возбудителем сибиреязвенной инфекции. По его слонам, он пришел к такому заключению под влиянием сообщения Пастера в 1861 г., что причиной масляиокислого брожения служат открытые им особые «вибрионы». Эта мысль о возможности живого возбудителя специфической природы и при сибиреязвенной болезни побудила Давена к его исследованиям, результаты которых он сообщал в печати в течение 1863 — 1877 гг.

Технические средства у Давена и его предшественников были еще слишком бедны, чтобы убедить сомневающихся. Поэтому даже такие патологи, как Вирхов в Германии или известный физиолог Поль Бэр во Франции, а в России выдающийся эпизоотолог И. И. Равич 1822 — 1875), высказывались против этиологического значения бактерий при сибирской язве, считая их кристаллическими продуктами распада крови вследствие «гнилостного брожения» или нитями фибрина. Равич, например, указывал, что подобные кристаллы он находил при бешенстве в крови собак и у лошади при асфиксии, а следовательно, по его словам:

«...Все открытие доктора Давена наделало много шума из ничего, и потому полагаю, что дальнейшее опровержение его было бы лишнею потерею времени...».

Надо принять во внимание, что именно в это время литература стала наполняться самыми легкомысленными сообщениями об открытии возбудителей разных инфекций там, куда проникал вооруженный одним лишь микроскопом глаз и где можно было увидеть нечто похожее па живое существо. Ученые того времени еще не владели экспериментальным методом, едва только начинавшим проникать в творческую деятельность исследователей проблем биологии, медицины и ветеринарии. Изучение же только морфологической стороны в микробиологических объектах без одновременного исследования их биологических проявлений и прежде всего без возможности выделения чистых культур на плотных питательных средах не давало оснований для критического отношения к тем «открытиям», которые наносили существенный вред нарождавшейся науке о микроорганизмах. Подобные поиски новых видов «грибов», как в то время назывались микроорганизмы, приводили неизбежно к результатам, метко охарактеризованным как «чепуха и Peni-cillium glaucum».

Только разносторонние и тщательно выполненные исследования этиологии сибирской язвы с применением методики выделения чистых культур дали в искусных руках Коха и Пастера вполне убедительные доказательства патогенной и притом специфической роли открытых еще за четверть века до того бактерий. Неоценимое значение в этом отношении имели исследования Коха, хотя некоторые ученые того времени старались доказать преимущества работы их соотечественника Пастера, так как Кох вырастил лишь немного поколений сибиреязвенных бацилл в кровяной сыворотке и в глазной влаге рогатого скота; Пастер же получил большое число поколений при их выращивании в моче и мясном отваре, а также показал при этом, что фильтрат сибиреязвенной крови через несколько слоев бумаги и слой талька лишается своей способности вызывать инфекцию у экспериментальных животных.

Но как бы то ни было, а Кох выделил 3 мая 1876 г. впервые чистую культуру возбудителя сибирской язвы, успешно применил ее для заражения животных и наблюдал в микроскопических препаратах «висячей капли» весь процесс развития бацилл с образованием спор. В этой своей первой бактериологической печатной, вошедшей в золотой фонд микробиологических исследований работе, но без упоминаний имен предшествовавших ему иследователей, Кох доказал с полной основательностью существеннейшие стороны в этиологии сибирской язвы. Было выявлено следующее:

  1. живая природа и этиологическое значение бацилл,
  2. развитие их от споры до споры,
  3. возможность заражения животных лишь при попадании в их организм таких бацилл или их спор, но ни каких иных микроорганизмов,
  4. чрезвычайная способность таких спор сохранять свои заразительные свойства

В том же году Фердинанд Кон, один из основоположников микробиологии, открывший процесс спорообразования у сенной бациллы, ввел и название для возбудителя сибирской язвы Bacillus anthracis.

Излагая эти блестящие успехи молодой науки о микроорганизмах, нельзя, однако, обойти вниманием и участие русских исследователей в разрешении проблемы этиологии сибирской язвы. Так, уже один из бывших учеников Брауэля, в дальнейшем профессор Дерптского ветеринарного института Е. М. Земмер, которого следует признать одним из пионеров бактериологических исследований в России, указывал: «...Мне в 1896 году удалось посредством инъекций бацилл и спор сибирской язвы, культивированных на благоприятной питательной почве, значения которых я в то время, конечно, не мог еще разгадать, вызвать у одного жеребенка сибирскую язву...». Это было, следовательно, за 7 лет до классических исследований Коха. Между прочим, это указание противоречит упоминанию в нашей литературе о том, что первую культуру бацилл сибирской язвы в России получил известный патолог и бактериолог в Харькове В. К. Высокович в 1882 г.

Споровую форму бацилл наблюдал на несколько лет ранее Коха и наш выдающийся патологоанатом и эпидемиолог Г. Н. Минх, уделявший в московский период своей деятельности много внимания лабораторно-клиническим исследованиям. Наблюдая с иммерсионным объективом бациллы сибирской язвы, он отметил наличие в них особых участков с сильным светопреломлением, а также впервые указал на замечательный факт нахождения этих бацилл внутри лейкоцитов крови. Лишь 10 лет спустя подобные наблюдения получили глубокое и правильное объяснение, когда И. И. Мечников высказал свою теорию фагоцитоза. Исследования же Минха, начиная с 1865 г., выяснили ряд важных вопросов в патогенезе, патологической анатомии и эпидемиологии сибирской язвы. Он установил кишечную форму этой инфекции, считавшейся до того «микозом желудка и кишок неизвестной этиологии», а также доказал единое происхождение кишечной, легочной и кожной форм сибирской язвы. Опережая Пастера и других своих современников, Минх указывал на возможность иммунитета при сибирской язве: «Сибирская язва разделит свойства некоторых других, не повторяющихся инфекционных заболеваний, как оспа, корь, скарлатина».

Бациллы сибирской язвы и лейкоцитоз наблюдал в крови больных животных и человека в 1871 г. также и В. Ф. Нагорский, один из видных впоследствии организаторов русской ветеринарии. Но еще ранее, хотя и безрезультатно, пытался применить микроскопическое исследование сока из сибиреязвенного карбункула и из опухоли у животного с диагностическими целями И. И. Минкевич.

Значительно позже было выполнено в лаборатории упомянутого Земмера исследование А. П. Архангельского, доказавшего, что сомнения в этиологическом значении бацилл при сибирской язве объясняются тем, что споры легко ускользают от глаз наблюдателей. Автор убедительно подтвердил это высказывание посевами крови со спорами в питательный бульон, где и развивались затем бактериальные формы в обильном количестве

Введение в бактериологическую практику метода чистых культур, следовательно, оказало исключительное влияние на успехи микробиологии, так как микроскопические наблюдения и даже опыты с заражением животных приобрели большую при таком условии убедительность.

Особенно важную роль в истории молодой науки сыграло, как известно, применение плотных питательных сред — вареного картофеля, свернутого яичного белка, свернутой кровяной сыворотки, мясопептонной желатины, мясопептонного агара. Но еще в 1877 — 1878 гг. Пастеру пришлось вести длительную дискуссию в Парижской медицинской академии, отстаивая этиологическое значение бацилл сибирской язвы.

Уже 2000 лет тому назад, однако, Цицерон указывал: «Врачи утверждают, что обнаружить причину болезни — значит найти средство для борьбы с нею». И эти слова блестящим образом оправдались на примере именно с сибирской язвой: после открытия ее возбудителя Пастеру удалось не только осветить ряд существенных вопросов в эпидемиологии и эпизоотологии названной инфекции (наличие бацилл в почве, проникновение их оттуда в корневую систему растений, заражение при кормлении последними животных и пр.), но и разрешить основную проблему борьбы с помощью выработанной им вакцинации в 1881 г. Это блестящее достижение профилактического направления в борьбе с инфекционными заболеваниями послужило тем не менее поводом к известным резким и необоснованным выступлениям Коха против практического значения предохранительных прививок вообще. Но уже близилось время, когда практика противоинфекционной борьбы опровергла доводы этого ученого, одного из основоположников микробиологии и научной эпидемиологии.

В России, однако, где «сибирка» продолжала вызывать исключительно большие потери (например, лишь за 1867 — 1868 гг. и в одной только Новгородской губернии погибло 528 человек, 40 000 лошадей, 8000 голов крупного рогатого скота и 6000 овец), вакцинация по методу Пастера не дала ожидаемого результата, как не устраняли громадные потери и специально организуемые царской властью комиссии. Только благодаря многолетней, начиная с 1882 г., деятельности Л. С. Ценковского с его помощниками и продолжателями работы задача вакцинации против сибирской язвы получила свое практическое разрешение.

Нельзя не упомянуть также, говоря о роли отечественной науки в разрешении проблемы сибирской язвы, имена и других наших исследователей. Так, И. И. Мечников обнаружил, что кровь иммунизированных против сибирской язвы овец приобретает способность убивать возбудителя этой инфекции. И. Г Савченко впервые и убедительно доказал значение центральной нервной системы в механизме иммунитета, сделав голубей восприимчивыми к сибиреязвенной инфекции в результате перерезки у них спинного мозга. Важную роль в истории развития вакцинации против той же инфекции играют безусловно и замечательные исследования, начиная с 1885 г. известного русского патолога-инфекциониста В. К. Высоковича.

Наконец, обстоятельному изучению подвергли наши исследователи и дезинфицирующее действие разнообразных химических веществ па возбудителя сибирской язвы в условиях нахождения его в питательных средах, почве, помещений и пр.

Так, наша отечественная наука помогла эпидемиологии стать на рациональные пути при борьбе с той инфекцией, и изучении которой приняла впервые участие нарождавшаяся область знаний о патогенных микроорганизмах. Русская наука убедительно доказывала шаг за шагом на протяжении двух столетий свою зрелость, разрешая самостоятельно, а порою и намного опережая зарубежные достижения, многие стороны одной из важнейших проблем в инфекционной патологии людей и животных.




© Авторы и рецензенты: редакционный коллектив оздоровительного портала "На здоровье!". Все права защищены.


 
Текст сообщения*
Защита от автоматических сообщений
Загрузить изображение
 

nazdor.ru
На здоровье!
Беременность | Лечение | Энциклопедия | Статьи | Врачи и клиники | Сообщество


О проектеКарта сайта β На здоровье! © 2008—2015
nazdor.ru, nazdor.com
Контакты Наш устав

Рекомендации и мнения, опубликованные на сайте, являются справочными или популярными и предоставляются широкому кругу читателей для обсуждения. Указанная информация не заменяет квалифицированную медицинскую помощь, основанную на истории болезни и результатах диагностики. Обязательно проконсультируйтесь с врачом.

Размещенные на сайте информационные материалы, включая статьи, могут содержать информацию, предназначенную для пользователей старше 18 лет согласно Федеральному закону №436-ФЗ от 29.12.2010 года "О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию".